Ук рф ст3541

ОТДЕЛЬНЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ, ПРЕДУСМОТРЕННОГО Ч. 1 СТ. 354 УК РФ

«Молчи, скрывайся и таи» — так некогда писал Тютчев и так карт-бланшем актуальности становится это выражение уже сегодня.

Это надлежит знать всем. Всем, кто разговаривает не только сам с собой, а иногда и с кем-то другим.

Международные события последних лет: смена политической власти на Украине, последующий за ними кризис в международных отношениях, стали своего рода катализатором большого количества законодательных инициатив, направленных на формирование патриотического воспитания в Российской Федерации и сплочения российского общества перед угрозой информационной войны и искажения исторических фактов.

Одной из таких инициатив стало введение в главу 34 Уголовного кодекса РФ о преступлениях против мира и безопасности человечества уголовной ответственности за реабилитацию нацизма.

Казалось бы, ввели такую меру юридической ответственности, как уголовная, выразили серьезную озабоченность государством проблемой искажения исторических фактов и желание сохранить определенную трактовку исторических событий, ее отдельных ключевых моментов. Кроме того, даже обосновали необходимость введения уголовной ответственности ссылкой на уголовный закон ряда зарубежных стран, таких как Австрия, Бельгия, Германия, Литва, Люксембург, Израиль и т.д. которые криминализировали действия, направленные на искажение исторических фактов, достаточно давно.

Так, согласно Закону Израиля 1986 г. № 1187, наказуемы отрицание, умаление, восхваление или одобрение деяний, совершенных при нацистском режиме и представляющих собой преступления против еврейского народа или против человечности56.

Правомерность наказания за отрицание исторических фактов, в частности холокоста, неоднократно подтверждал и Европейский суд по правам человека57.

Однако, сама по себе постановка вопроса о допустимости уголовной ответственности за отрицание какого- либо факта или суждения невольно наталкивает на мысли на мысли об ограничении конституционных прав на свободу слова и выражения мысли.

Часть первая статьи 354.1. Уголовного кодекса РФ (далее – УК РФ) представлена в виде отрицания фактов, а также распространение заведомо ложных сведений, совершенных публично….

В юридической теории и практике нет четкого определения и границ понятия «публичность». Толковые словари дают определения публичности только как «присутствие, наличие публики». Значит, по части 1 статьи 354.1. «публичными» можно посчитать не только ваши слова на институтском студенческом семинаре…

Скажете, что согласны с писателем-фронтовиком Виктором Астафьевым, который писал, что в Великой Отечественной мы воевали не умением, а числом, врага «забрасывали костями», — и получите 3 года лишения свободы.

По общему мнению, новый закон фактически вводит не просто цензуру на исторические исследования, но и объявляет критику любых действий СССР в период Второй мировой войны уголовным преступлением.

Ук рф ст3541

Алехин Егор Владимирович

кандидат юридических наук

старший преподаватель, кафедра оперативно-разыскной деятельности органов внутренних дел, Дальневосточный юридический институт Министерства внутренних дел Российской Федерации

680020, Россия, Хабаровский край, г. Хабаровск, пер. Казарменный, 15

Alekhin Egor Vladimirovich

Senior Lecturer of the Department of Investigative Activity of Internal Affairs Agencies at Far Eastern Law Institute of the Ministry of Internal Affairs of the Russian Federation

680020, Russia, Khabarovskii krai, g. Khabarovsk, per. Kazarmennyi, 15

Содержание статьи направлено на совершенствование деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступлениями экстремистской направленности. Анализ действующего законодательства свидетельствует о неоднозначности толкования понятия преступления экстремистской направленности, что не позволяет утверждать какие составы преступлений, предусмотренных Уголовным кодексом, могут быть признаны в качестве таковых и представить их систему. Проведенное исследование показывает, что для отнесения того или оного деяния к преступлениям рассматриваемой группы необходимо учитывать экстремистский мотив их совершения, который подразумевает политическую, идеологическую, расовую, национальную или религиозную ненависть или вражду либо ненависть или вражду в отношении какой-либо социальной группы. Кроме этого автор в статье уделяет внимание соотношению понятий «экстремизм» и «терроризм» которые, несмотря на наличие определенной общности этих двух понятий, позволяющей рассматривать терроризм в качестве крайней формы проявления экстремизма, не являются тождественны друг другу и не могут рассматриваться в качестве синонимов. Методологическую основу исследования составили общенаучные (сравнение, анализ) и эмпирические методы (анализ и изучение нормативной, научной и специальной литературы). Выводы, указанные в работе, дают возможность представить систему преступлений экстремистской направленности, в основу которой положены такие критерии, как объективные и субъективные признаки деяния, что позволяет отражать сущность современного экстремизма, повысить эффективность деятельности правоохранительных органов по выявлению и квалификации данного вида преступлений.
Ключевые слова: экстремизм, терроризм, преступления экстремистской направленности, экстремистский мотив, классификация, экстремистская деятельность, уголовный кодекс, квалификация, ненависть или вражда, уголовная ответственность

Дата направления в редакцию:

The aim of the article is to improve the law enforcement activity that fights against extremist crimes. The results of the analysis of the current legislation on the matter demonstrate contradictions in the interpretation and definition of extremist crime. This does not allow to define what elements of crime under the Criminal Code can be considered to be of extremist nature. Based on the research, in order to attribute this or that action to extremist crime it is necessary to take into account the extremist motive for their commitment that implies political, ideological, racist, national or religious hatred or enmity, or hatred or enmity towards a particular social group. In addition, the author pays attention to the relation between the concepts of ‘extremism’ and ‘terrorism’ which, despite certain similarity between these concepts allowing to view terrorism as an extreme example of extremism, are not identical concepts and cannot be synonymized. The methodological basis of the research implies general research methods (comparison and analysis) and empirical methods (analysis and review of research and special literature). The conclusions made by the author of the article allow to present a classification of extremist crimes depending on such criteria as objective and subjective attributes of crime. This provides a better insight into the nature of modern extremism and allows to increase efficiency of law enforcement activity aimed at discovery and qualification of crime of this kind.

qualification, criminal code, extremist activity, classification, extremist motive, extremist crimes, terrorism, extremism, hatred or enmity, criminal liability

Качество и глубина имеющихся знаний о преступлении, его специфики, содержании, присущих характеристиках и иных элементах определяют эффективность борьбы как с конкретными деяниями, так и с преступностью в целом. Экстремизм в своих проявлениях многогранен, что усложняет деятельность правоохранительных органов как по выявлению преступлений экстремистской направленности, так и их дальнейшему раскрытию, и расследованию. Исходя из этого, в первую очередь, необходимо определить какие деяния могут быть признаны в качестве экстремистских. Федеральный закон «О противодействии экстремист­ской деятельности» в статье 1 раскрывает, что в качестве экстремистской деятельности (экстремизма) можно признать тринадцать обособленных деяний, ответственность за которые предусматривается нормами УК РФ и КоАП РФ, что приводит к необходимости выделить и более подробно рассмотреть те деяния, которые возможно отнести к преступлениям экстремисткой направленности.

Прежде всего хотелось бы отметить неоднозначность толкования понятия преступления экстремистской направленности, в связи с чем до настоящего момента отсутствует их четкая система. Но несмотря на данный негативный фактор, попробуем разобраться в критериях, позволяющих отнести те или иные деяния к преступлениям экстремистской направленности.

Исходя из положений примечания 2 к статье 282.1 УК РФ к числу преступлений экстремистской направленности относятся преступления, совершаемые по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы, предусмотренные соответствующими статьями Уголовного кодекса Российской Федерации, которые исходя из имеющейся структуры можно разбить на три группы:

1. Преступления экстремистской направленности против личности:

— преступления против жизни и здоровья (предусмотрены пунктом «л» части 2 статьи 105, пунктом «е» части 2 статьи 111, пунктом «е» части 2 статьи 112, пунктом «б» части 2 статьи 115, статьей 116, пунктом «з» части 2 статьи 117, частью 2 статьи 119 УК РФ);

— преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина (статья 136 УК РФ);

— преступления против семьи и несовершеннолетних (часть 4 статьи 150 УК РФ).

2. Преступления экстремистской направленности против общественной безопасности и общественного порядка:

— преступления против общественной безопасности (предусмотрены пунктом «б» части 1 статьи 213, часть 2 статьи 214 УК РФ);

— преступления против здоровья населения и общественной нравственности (пункт «б» части 2 статьи 244 УК РФ).

3. Преступления экстремистской направленности против конституционного строя и безопасности государства (статьи 280, 280.1, 282, 282.1, 282.2, 282.3 УК РФ).

Стоит оговориться, что указанный перечень не является исчерпывающим и лишь позволяет в некоторой мере систематизировать преступную деятельность в сфере экстремизма. Так, к данным проявлениям можно также отнести статью 357 УК РФ («Геноцид») и др. При этом, содержание уголовного кодекса дает возможность сделать вывод, что любое деяние, которое совершается по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы, может быть отнесено к преступлениям экстремистского характера даже если эти мотивы не указаны в качестве квалифицирующего признака. В таком случае они признаются обстоятельствами, отягчающими наказание в соответствии с пунктом «е» статьи 63 УК РФ. Такого рода преступлениями могут быть грабеж, разбой в отношении лиц, принадлежащих по мнению виновного к ненавистной (по причинам, вытекающим из указанных выше мотивов) ему группе, незаконное лишение свободы, умышленные уничтожение или повреждение их имущества, либо косвенно относящегося к ним (уничтожение объектов культурного наследия или культурных ценностей) и др.

Говоря о многообразии видов преступлений экстремистской направленности, невозможно не сказать о тех преступлениях, которые можно считать таковыми при наличии в статистической карточке отметки о совершении преступления по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы. Такой перечень дается в Указании Генпрокуратуры России № 870/11, МВД России № 1 от 27 ноября 2017 г. «О введении в действие перечней статей Уголовного кодекса Российской Федерации, используемых при формировании статистической отчетно­сти», где помимо указанных выше составов перечислены: части 3 и 4 статьи 111, часть 2 статьи 213, статьи 136, 148, 149, 212, 239, 243, 335, 336, 354.1 УК РФ.

Таким образом, для отнесения деяний к преступлениям экстремистской направленности необходимо учитывать экстремистский мотив их совершения, который подразумевает политическую, идеологическую, расовую, национальную или религиозную ненависть или вражду либо ненависть или вражду в отношении какой-либо социальной группы.

Спорным остается вопрос отнесения терроризма и его проявлений к преступлениям экстремистской направленности. Отсутствие единообразия в его понимании подчас приводит к смешению данных понятий и их употреблению в качестве равнозначных. Несомненно, такое положение не лучшим образом сказывается не только на законодательном уровне, а, в первую очередь, на деятельности правоохранительных органов, осуществляющих борьбу с данными негативными явлениями.

В соответствии с Кратким политическим словарем «экстремизм – приверженность к крайним взглядам и мерам, в политическом смысле означает стремление решать проблемы, достигать поставленных целей с применением самых радикальных методов, включая все виды насилия и террора» [4] . Подобного рода характеристика дается в толковом словаре русского языка С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой [5] , где «экстремизм» (приверженность к крайним взглядам, мерам (обычно в политике)) и «террор» (устрашение своих политических противников, выражающееся в физическом насилии, вплоть до уничтожения), определяются как понятия, содержание которых в целом совпадает.

В Шанхайской конвенции о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом, экстремизм определяется как «какое-либо деяние, направленное на насильственный захват власти или насильственное удержание власти, а также на насильственное изменение конституционного строя государства, а равно насильственное посягательство на общественную безопасность, в том числе организация в вышеуказанных целях незаконных вооруженных формирований или участие в них» [12] . Что позволяет рассматривать преступления против общественной безопасности в качестве одной из форм проявления экстремизма.

Исходя из содержания Федерального закона «О противодействии экстремист­ской деятельности», где, как отмечалось выше, в качестве экстремизма признаются тринадцать деяний, одним из них названо «публичное оправдание терроризма и иная террористическая деятельность». Подобного рода формулировка позволяет сделать вывод, что по мнению законодателя терроризм является разновидностью экстремизма, его составляющим элементом. Аналогичные выводы могут быть сделаны и из содержания Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 28 июня 2011 г. № 11 «О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности», после внесения изменений в который указано на необходимость решать вопрос о конфискации денег, ценностей и иного имущества, которые могут быть использованы для финансирования как экстремистской деятельности, так и терроризма, у лиц, признанных виновными в организации экстремистского сообщества, экстремистской организации либо финансировании экстремистской деятельности.

Не вдаваясь в дискуссию относительно понятий «экстремизм» и «терроризм», которые в юридической науке вызывают определенные споры, стоит отметить несколько подходов к их пониманию. Одни ученые отождествляют экстремизм с терроризмом и насилием, рассматривают их качестве неразрывно связанных между собой, взаимообуславливающих явлений [3, 9] . Другие считают, что экстремизм, проходя определенные этапы своего развития в конечном счете видоизменяется и переходит в более опасный вид – терроризм, что позволяет рассматривать их между собой как общее и частное [2, 6] . Иными словами, несмотря на наличие определенной общности этих двух понятий, позволяющей рассматривать терроризм в качестве крайней формы проявления экстремизма, они не являются тождественны друг другу и не могут рассматриваться в качестве синонимов.

Изложенное вызывает необходимость вернуться к вопросу о характеристике преступлений экстремистской направленности, рассмотреть их систему и определить критерии, которые могут быть положены в ее основу.

Ряд авторов предлагают делить преступления экстремистской направленности на две самостоятельные группы исходя из имеющихся в законодательстве признаках. Первая группа, в одном случае, может быть представлена деяниями, указанными в статье 1 ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» [1, 8] . В другом, – деяния, непосредственно содержащие в себе экстремистские мотивы согласно УК РФ [7] . Вторая группа, по обоюдному мнению, включает в себя преступления, совершаемые по мотивам, указанным в пункте «е» части 1 статьи 63 УК РФ.

Более альтернативные подходы, включающие терроризм в систему преступлений экстремистской направленности, предлагаются иными авторами. Так, классифицируя нормы УК РФ, посвященные экстремизму, С.Н. Фридинский для систематизации учитывает такие критерии, как степень общественной опасности рассматриваемых преступлений и мотивы их совершений:

— «чистые» экстремистские преступления, т.е. деяния, совершая которые, виновные движимые экстремистскими побуждениями, совершают действия, направленные на насильственное распространение таких взглядов и искоренение взглядов, отличных от отстаиваемых ими, или организацию таких действий в будущем (ст. 280, 282, 2821, 2822 УК РФ);

— любые иные преступления из предусмотренных УК РФ, при условии, что они совершаются по экстремистским мотивам;

— террористическая деятельность как крайняя форма проявления экстремизма [11] .

Р.М. Узденов, классифицируя преступления экстремистской направленности учитывает общественные отношения, связанные с конституционными основами:

— общественные отношения, обеспечивающие реализацию конституционного статуса личности (ст. 105, 108, 110-112, 114-117, 119-122, 124-133, 136-141, 148-149 УК РФ);

— общественные отношения, обеспечивающие реализацию конституционных основ экономических отношений (ст. 158-163, 165, 167, 169, 178, 179 УК РФ);

— общественные отношения, обеспечивающие реализацию конституционных основ общественного строя (ст. 205-206, 208, 212, 213, 214, 239, 243-244, 353-354, 357, 360 УК РФ);

— общественные отношения, обеспечивающие реализацию конституционных основ государственного строя (ст. 277 — 282.2, УК РФ) [10] .

А.В. Петрянин в основу системы преступлений экстремистской направленности вкладывает два критериеобразующих признака: видовой объект и мотив посягательства, представив несколько иную классификацию:

— преступления, причиняющие вред общественным отношениям, обеспечивающим охрану общественной безопасности России (ст. 205, 2051, 2052, 2053, 2054, 2055, 206, 207, 208, 212 УК РФ);

— деяния, посягающие на общественные отношения, регулирующие нормальное функционирование конституционного строя Российской Федерации (ст. 239, 277, 278, 279, 280, 2801, 281, 282, 2821, 2822, 2823 УК РФ);

— деяния, наносящие ущерб общественным отношениям, устанавливающим легитимные условия сохранения мира и безопасности человечества (ст. 3541, 357, 360 УК РФ) [6] .

Исходя из имеющихся классификаций, система преступлений экстремистской направленности может иметь различные формы в зависимости от той или иной авторской научной позиции. Представляется, что для получения наиболее полной системы рассматриваемых преступлений в ее основу должны быть положены такие критерии, как объективные и субъективные признаки деяния, что позволит отражать сущность современного экстремизма. Поэтому, не отрицая возможности существования иных подходов относительно классификации преступлений экстремистской направленности, предлагается подразделять их на:

— деяния, содержащие в себе исключительно признаки преступлений экстремистской направленности (статьи 280, 280.1, 282, 282.1, 282.2, 282.3 УК РФ);

— преступления террористической направленности, как крайняя форма проявления экстремизма;

— преступления, которые считаются экстремистскими в силу наличия соответствующих субъективных признаков, выступающих в качестве квалифицирующих;

— преступления, объективные признаки которых не позволяют отнести их к преступлениям экстремистской направленности, но могут признаются таковыми при наличии экстремистского мотива (указанного в пункте «е» части 1 статьи 63 УК РФ), который будет считаться отягчающим обстоятельством.

Основные проблемы применения антиэкстремистского законодательства в сфере свободы слова в интернете

Публикуем аналитическую записку Александра Верховского, подготовленную для Фонда»Общественный вердикт» накануне публичной лекции «Лайки, перепосты и твиты. Что такое антиэкстремистское законодательство и как его не нарушать», которая состоялась 14 июля 2015 года.

В этом обзоре проанализированы проблемы, порожденные российским антиэкстремистским законодательством. Эти проблемы отразились на свободе слова и связанных с нею свободах в интернете. Конечно, законодательство, так или иначе ограничивающее свободу выражения мнений, не может быть ориентировано именно на интернет, но возникают специфические проблемы в применении и интерпретации общих юридических норм в случае интернета.

Антиэкстремистское законодательство в значительной степени ориентируется на ограничения для юридических, а не для физических лиц. Но в этом обзоре мы не будем касаться регулирования интернет-СМИ, а сфокусируемся на нормах, которые применимы к физическим лицам, действующим в интернете. Регулирование для интернет-СМИ отчасти совпадает с регулированием для СМИ в целом [1], а отчасти на него распространяются те же правоприменительные коллизии.

Наконец, ограничения свободы выражения могут быть более или менее правомерными с точки зрения норм международного права прав человека и российской Конституции [2], здесь всегда есть место спорам, а нарушения или спорные приемы при правоприменении еще более запутывают вопрос. Но в данном обзоре мы в целом ориентируемся скорее на представление действующих норм и сложившейся практики их применения, чем на их критику с тех или иных позиций [3].

Краткий обзор законодательства

Закон «О противодействии экстремистской деятельности»

Закон «О противодействии экстремистской деятельности» и связанные с ним нормы в целом ряде законов образуют специфическое законодательство, которые мы обычно называем антиэкстремистским. Оно включает нормы и уголовного, и гражданского, и административного права. Важно понимать, что отдельный гражданин может нарушить антиэкстремистское законодательство и быть так или иначе наказан за это, не совершая уголовного преступления. Таким образом, все обычные признаки уголовно-наказуемого деяния, включая особую общественную опасность, наличие виновного умысла и т.д., не обязательно применимы к деяниям, которые могут быть квалифицированы как экстремистские.

Определение экстремистской деятельности (экстремизма) [4] дается в статье 1 закона «О противодействии экстремистской деятельности». Это определение не увязано с обыденными или политологическими значениями слова «экстремизм». Более того, определение не содержит каких-то общих признаков экстремистских действий, оно дано простым перечнем деяний, весьма разнородных. Все виды экстремистской деятельности прямо или косвенно применимы к свободе выражения мнения в интернете, так как публичные призывы к экстремистской деятельности также являются таковой.

Виды экстремистской деятельности (с нумерацией для удобства и с моими примечаниями в скобках):

«насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации (слово «насильственное» грамматически относится только к изменению основ конституционного строя, то есть это означает, что сепаратизм не обязательно должен сопровождаться насилием, и мирный сепаратизм также может пониматься как экстремизм);

публичное оправдание терроризма и иная террористическая деятельность (определены в соответствующем законе [5]);

возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни (важно, что «рознь» – гораздо более широкое понятие, чем ненависть или вражда);

пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности человека по признаку его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии; нарушение прав, свобод и законных интересов человека и гражданина в зависимости от его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии (это совпадает с определением дискриминации в УК РФ);

воспрепятствование осуществлению гражданами их избирательных прав и права на участие в референдуме или нарушение тайны голосования, соединенные с насилием либо угрозой его применения;

воспрепятствование законной деятельности государственных органов, органов местного самоуправления, избирательных комиссий, общественных и религиозных объединений или иных организаций, соединенное с насилием либо угрозой его применения;

совершение преступлений по мотивам, указанным в пункте «е» части первой статьи 63 Уголовного кодекса Российской Федерации (эти мотивы – национальная, религиозная, расовая, политическая, идеологическая ненависть или ненависть к определенной социальной группе, они применимы, теоретически, к любым преступлениям; такие преступления называются «преступлениями экстремистской направленности»);

пропаганда и публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения, либо публичное демонстрирование атрибутики или символики экстремистских организаций, либо; публичные призывы к осуществлению указанных деяний либо массовое распространение заведомо экстремистских материалов, а равно их изготовление или хранение в целях массового распространения; публичное заведомо ложное обвинение лица, замещающего государственную должность Российской Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, в совершении им в период исполнения своих должностных обязанностей деяний, указанных в настоящей статье и являющихся преступлением;

организация и подготовка указанных деяний, а также подстрекательство к их осуществлению;

финансирование указанных деяний либо иное содействие в их организации, подготовке и осуществлении, в том числе путем предоставления учебной, полиграфической и материально-технической базы, телефонной и иных видов связи или оказания информационных услуг».

Дополнительные определения (также в статье 1 закона «О противодействии экстремистской деятельности»)

«экстремистские материалы – предназначенные для обнародования документы либо информация на иных носителях, призывающие к осуществлению экстремистской деятельности либо обосновывающие или оправдывающие необходимость осуществления такой деятельности, в том числе труды руководителей национал-социалистской рабочей партии Германии, фашистской партии Италии, публикации, обосновывающие или оправдывающие национальное и (или) расовое превосходство либо оправдывающие практику совершения военных или иных преступлений, направленных на полное или частичное уничтожение какой-либо этнической, социальной, расовой, национальной или религиозной группы;

символика экстремистской организации – символика, описание которой содержится в учредительных документах организации, в отношении которой по основаниям, предусмотренным настоящим Федеральным законом, судом принято вступившее в законную силу решение о ликвидации или запрете деятельности в связи с осуществлением экстремистской деятельности».

Определение экстремизма включает действительно крайне опасные деяния (см. пункты 1, 2 или 8), но при этом многие экстремистские действия не являются или могут не являться уголовно-наказуемыми. Это относится, например, к такому важному пункту определения, как «возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни». Под этот пункт подпадают как уголовные преступления, описываемые в ст. 282 УК, так и сходные, но не уголовные деяния, так что, например, газета может получить предупреждение или даже быть закрыта за публикацию, автор которой не привлекается за это к уголовной ответственности. «Рознь», объективно, может быть возбуждена и при отсутствии действий, мотивированных ненавистью или направленных на возбуждение ненависти. Например, обсуждение религиозных или политических разногласий может быть не агрессивным по форме и скорее будет описано как «рознь», чем как «ненависть» или «вражда». Уголовная санкция невозможна, если нет умысла, и не может быть производной от не предвиденных обвиняемым последствий [6], но для внеуголовного антиэкстремистского преследования таких ограничений нет, или они не выражены явно. Например, если после публичного выступления, в том числе – в интернете, случился погром, значит, некая «рознь» была возбуждена, но для уголовного обвинения все равно надо доказывать, что был умысел на возбуждение ненависти, а вот для блокировки доступа к тексту этого выступления умысел автора не имеет значения.

Ниже будут раздельно рассмотрены уголовные и внеуголовные антиэкстремистские нормы. Но сперва важно обратить внимание на такие понятия, как «социальная рознь» и ненависть или вражда по отношению к «определенной социальной группе». Не вполне очевидно, что эти понятия отсылают к одним и тем же типам неприязни, но зато ясно, что оба понятия слишком расплывчаты для правоприменения в отсутствии должных разъяснений со стороны, например, Верховного суда. Известно много самых экзотических случаев применения этих норм (включая вражду к властям конкретной республики или вражду к гопникам), но и так понятно, что любые социальные отношения, кроме прямого сотрудничества, могут быть де-факто описаны, как «социальная рознь».

Специальные санкции за некоторые деяния вовсе сомнительны. Например, «экстремизмом» является утверждение религиозного превосходства, естественное для очень многих религиозных людей и не представляющее общественной опасности. Именно на этом основании запрещена масса литературы Свидетелей Иеговы, и некоторые их местные организации [7]. И как бы кто ни относился к Свидетелям Иеговы, трудно представить меньших «экстремистов», чем они: их учение включает не знающий исключений пацифизм.

Наконец, стоит обратить внимание на п. 13 определения экстремизма (про финансирование и иное содействие. – ред.). В принципе, если какое-то действие в интернете считается экстремистским, то не исключено, что могут быть предъявлены претензии к хостинг-провайдеру, интернет-провайдеру или еще к каким-то техническим службам, хоть как-то связанным с экстремистским материалом. Сейчас практики таких обвинений нет, но именно на этом пункте, по сути, основана практика, когда технические службы обязывают к удалению или блокировке материала, выдаче личных данных.

Уголовный кодекс

Основной антиэкстремистской статьей является ст. 280 Уголовного кодекса – «Публичные призывы к экстремистской деятельности». Она, естественно, опирается на определение того, что такое экстремистская деятельность, но некоторые призывы квалифицируются обычно не по ней, а по другим, перечисленным ниже, статьям УК [8]. Срок по ч. 1 ст. 280 УК – до 4 лет лишения свободы, а по ч. 2, то есть если призывы опубликованы в СМИ или в интернете, – до 5 лет; минимальное наказание – штраф в 100 тысяч рублей, но ч. 2 предполагает только принудительные работы или лишение свободы [9]. По ст. 280 известны приговоры в том числе и к лишению свободы.

Сепаратизм является формой экстремизма [10] и призывы к нему покрываются статьей 280. Этого показалось недостаточно, и в УК после присоединения Крыма появилась также ст. 2801, криминализующая именно публичные призывы к сепаратизму. Как и в статье 280, часть 2 статьи 2801 относится к использованию СМИ и интернета. Диапазон наказаний – практически такой же, как в статье 280. Приговоров по ст. 2801 пока нет, хотя возбужденные уголовные дела уже есть. Наиболее известное дело – левой активистки Дарьи Полюдовой: сепаратизм был усмотрен в пародийном, по сути, лозунге «федерализации Кубани» и в осуждении присоединения Крыма [11]. Последнее – потенциально неиссякаемый источник дел по ст. 2801, и несколько дел уже заведены, а одно уже передано в суд.

Другая статья, с применением которой ситуация пока та же, – ст. 3541 «Реабилитация нацизма». Она включает два существенно различающихся состава.

Первый: «Отрицание фактов, установленных приговором Международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси, одобрение преступлений, установленных указанным приговором, а равно распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны, совершенные публично». Это деяние подразумевает наказание от штрафа (без нижнего предела) до лишения свободы на срок до 3 лет (при использовании СМИ, но не интернета, – до 5 лет). Как можно видеть, первая часть этого состава, – обычная для многих стран Европы норма об отрицании преступлений нацистов и их союзников (разумеется, к такого рода законам можно относиться по-разному), но вторая часть, о клевете на деятельность СССР в те же годы вызывает серьезнейшие сомнения.

Второй состав: «Распространение выражающих явное неуважение к обществу сведений о днях воинской славы и памятных датах России, связанных с защитой Отечества, а равно осквернение символов воинской славы России, совершенные публично», влечет наказание от штрафа без нижнего предела до исправительных работ до одного года. Этот состав тоже включает фактически два – осквернение символов, которое может быть криминализовано, но может и толковаться расширительно, и распространение неких сведений. Это сформулировано таким образом, что расширительное толкование практически неизбежно. На практике этот второй состав преступления окажется применимым, скорее, к хулиганским действиям (даже формулировка состава похожа на определение хулиганства в УК) или вандализму, но может быть применен и к высказываниям. Дела пока есть по двум эпизодам: это акт вандализма в отношении памятника павших в Великой отечественной войне в Красноярске [12] и высказывание в социальной сети юного неонациста в Астрахани, который «дал положительную оценку вторжения гитлеровцев на территорию Польши в сентябре 1939 года» [13].

Говоря об этих и иных новых, то есть принятых в последние два года, нормах, следует учитывать, что правоприменение всегда начинается не сразу и первые дела – это чаще всего лишь осторожная «проба пера», так что по этим делам трудно судить о будущей практике.

В чем-то сходным по формальным признакам является еще один новый состав, зафиксированный в новой части 1 статьи 148 УК: «Публичные действия, выражающие явное неуважение к обществу и совершенные в целях оскорбления религиозных чувств верующих». Наказания варьируют от штрафа без минимальной суммы до лишения свободы на один год. Судя по имеющейся практике, имеются в виду скорее реальные действия офлайн, но могут подразумеваться и высказывания, в том числе в интернете. Формулировка состава выглядит весьма неопределенной, так как использует понятие «религиозные чувства», которые в свою очередь не поддаются юридической дефиниции. Из-за этого юридически доказывать чье-то намерение оскорбить эти чувства весьма затруднительно. До сих пор та же риторика о защите религиозных чувств применялась при оценке высказываний по ст. 282 УК (см. ниже), если они казались религии, однако, скорее всего, рано или поздно появятся и приговоры за высказывания по части 1 статьи 148 УК. (Пока нам известны два дела по высказываниям в интернете, которые расследуются в Чечне и в Оренбургской области, но неизвестно содержание самих инкриминируемых высказываний, поэтому пока невозможно оценить адекватность квалификации.)

Статья 205.2 УК криминализует «публичные призывы к осуществлению террористической деятельности или публичное оправдание терроризма», причем под «оправданием» понимается не высказывание в духе «понять – значит простить», а нечто более определенное: «в настоящей статье под публичным оправданием терроризма понимается публичное заявление о признании идеологии и практики терроризма правильными, нуждающимися в поддержке и подражании». Часть 1 предполагает наказание от штрафа в полмиллиона рублей до лишения свободы на срок до 5 лет, а если речь идет о публикации в СМИ (интернет не упоминается, то есть отнесен к ч.1) – до 7 лет.

Наиболее известная «экстремистская статья» 282 УК охватывает широкий спектр публичных деяний, которые направлены на возбуждение ненависти и вражды к людям или унижение достоинства людей по ряду признаков – «пола, расы, национальности [14], языка, происхождения [15], отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе». Высказывание должно быть сделано непременно публично, в том числе посредством СМИ или интернета.

Наказания по части 1 статьи варьируют от 100 тыс. руб. штрафа до 4 лет лишения свободы, а по части 2, предполагающей наличие отягчающих обстоятельства, включая угрозу применения насилия или действие группой, – от 300 тыс. руб. штрафа до 5 лет лишения свободы. Реальное лишение свободы при приговоре только по статье 282 – редкость, но все же это порой случается [16].

Уголовные статьи типа российской статьи 282, то есть ограничивающие свободу выражения с целью исключить опасное публичное подстрекательство, везде и всюду являются источником правовых коллизий [17], поэтому, если законодатель не уточняет их состав, это может сделать Верховный суд. И действительно, Верховный суд РФ принял в 2011 году важное постановление, разъяснившее эту и некоторые другие статьи УК [18]. К сожалению, разъяснения ВС РФ не всегда учитываются судами, но тем не менее, они являются источником права и должны быть здесь отмечены. Для нас важны три фрагмента этого постановления.

Во-первых, ВС определенно сузил понимание состава статьи 282: «Под действиями, направленными на возбуждение ненависти либо вражды, следует понимать, в частности, высказывания, обосновывающие и (или) утверждающие необходимость геноцида, массовых репрессий, депортаций, совершения иных противоправных действий, в том числе применения насилия, в отношении представителей какой-либо нации, расы, приверженцев той или иной религии и других групп лиц. Критика политических организаций, идеологических и религиозных объединений, политических, идеологических или религиозных убеждений, национальных или религиозных обычаев сама по себе не должна рассматриваться как действие, направленное на возбуждение ненависти или вражды». Это – чрезвычайно важное уточнение, но оно ослаблено использованием оборота «в частности», поэтому на практике «возбуждение ненависти» по-прежнему понимается достаточно широко. К тому же, в составе статьи есть и такой элемент, как «унижение достоинства» по ряду групповых признаков, и это слишком широкое понятие ВС оказался не в силах сузить.

Во-вторых, «Не является преступлением, предусмотренным статьей 282 УК РФ, высказывание суждений и умозаключений, использующих факты межнациональных, межконфессиональных или иных социальных отношений в научных или политических дискуссиях и текстах и не преследующих цели возбудить ненависть либо вражду, а равно унизить достоинство человека либо группы лиц».

В-третьих, ВС несколько сузил применение понятия «социальная группа» для защиты чиновников от критики: «При установлении в содеянном в отношении должностных лиц (профессиональных политиков) действий, направленных на унижение достоинства человека или группы лиц, судам необходимо учитывать положения статей 3 и 4 Декларации о свободе политической дискуссии в средствах массовой информации, принятой Комитетом министров Совета Европы 12 февраля 2004 года, и практику Европейского Суда по правам человека, согласно которым политические деятели, стремящиеся заручиться общественным мнением, тем самым соглашаются стать объектом общественной политической дискуссии и критики в средствах массовой информации; государственные должностные лица могут быть подвергнуты критике в средствах массовой информации в отношении того, как они исполняют свои обязанности, поскольку это необходимо для обеспечения гласного и ответственного исполнения ими своих полномочий. Критика в средствах массовой информации должностных лиц (профессиональных политиков), их действий и убеждений сама по себе не должна рассматриваться во всех случаях как действие, направленное на унижение достоинства человека или группы лиц, поскольку в отношении указанных лиц пределы допустимой критики шире, чем в отношении частных лиц». Не следует переоценивать это решение. Во-первых, оно, строго говоря, относится только к СМИ, а во-вторых, всегда можно счесть, что имела место не критика чиновников, а возбуждение ненависти к ним. Но пока дел по критике чиновников именно в интернете действительно нет.

Запрет экстремистских материалов

Важную роль в антиэкстремистском правоприменении играет гражданско-правовой механизм запрета разнообразных материалов (книг, видео, страниц в интернете, отдельных файлов и т.д.). По обращению прокурора запрет налагается судом.

Важны два аспекта. Первый – по обращению местного прокурора решение принимает местный суд соответствующего населенного пункта, но это судебное решение действительно на всей территории страны. Чтобы информировать всю страну, суды отправляют в Минюст России решения о запрете того или иного материала. Получив данные из суда, например районного, Минюст включает запрещенные материалы в Федеральный список экстремистских материалов (иногда с большой задержкой; роль Минюста здесь сугубо техническая). Второй аспект – примерно в половине случаев суд рассматривает вопрос по упрощенной процедуре установления факта (наподобие того, как устанавливается тождественность для идентификации личности двух вариантов написания фамилии). В данном случае «устанавливается факт» наличия признаков экстремизма в материале. Это не соответствует, видимо, смыслу Гражданского кодекса, так как исключает возможность судебного спора, но зато гораздо оперативнее.

Механизм запрета материалов включает огромное количество несообразностей. На практике это приводит к тому, что список стремительно растет (в нем уже около 2900 пунктов и существенно более трех тысяч самих материалов), ориентироваться в нем невозможно, понять содержание значительной части пунктов также невозможно. При этом немалая часть запрещенных материалов по-прежнему доступна в интернете. В результате существует риск, например, невольного репоста уже запрещенного материала.

Важная для данного обзора несообразность – затруднения с идентификацией материала. В федеральном списке материал должен быть как-то назван или описан, но нет никакого подобия единых правил такого описания (даже книги не описываются единообразно, не говоря уже о картинах, видео или файлах). Даже если в федеральном списке материал описан адекватно (а это далеко не всегда так), он всегда описан в каком-то конкретном представлении. Например, переиздание книги, даже без изменений текста, порождает новый материал, который надо рассматривать в суде заново. Тем более это относится к размещению текста этой книги в интернете. Наконец, копии (репосты) материала в самом интернете тоже не обязательно являются тождественными. Таким образом, часто непонятно, запрещен ли конкретный материал, размещенный онлайн.

Кодекс об административных правонарушениях

КоАП включает две статьи, которые можно отнести к публичным экстремистским действиям, в том числе и в интернете.

Предусмотренное ст. 29.29 КоАП «Массовое распространение экстремистских материалов, включенных в опубликованный федеральный список экстремистских материалов, а равно их производство либо хранение в целях массового распространения» влечет для физических лиц административный штраф от 1 до 3 тысяч рублей либо административный арест до 15 суток, причем – «с конфискацией указанных материалов и оборудования». Здесь важно обратить внимание на слово «массовое»: хранение и передача кому-то лично, например, по e-mail, такого материала, не противозаконны (если речь не о массовой рассылке).

Возникает проблема — в каком случае «включается» административная статья, а в какой — подходящая по содержанию уголовная (из перечисленных выше). Ответ дает Верховный суд:

«Вопрос о том, является ли массовое распространение экстремистских материалов, включенных в опубликованный федеральный список экстремистских материалов, преступлением, предусмотренным статьей 282 УК РФ, или административным правонарушением (статья 20.29 КоАП), должен разрешаться в зависимости от направленности умысла лица, распространяющего указанные материалы» [19].

На практике этот ответ означает, что правоохранительные органы могут заподозрить наличие мотива ненависти или не заподозрить. В первом случае будет начала доследственная проверка, которая, скорее всего, приведет к открытию уголовного дела, во втором все ограничится наказанием в рамках КоАП.

Состав ст. 20.3 КоАП состоит из двух частей. Первая: «Пропаганда либо публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики, либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения, либо атрибутики или символики экстремистских организаций, либо иных атрибутики или символики, пропаганда либо публичное демонстрирование которых запрещены федеральными законами». Наказание для физических лиц – штраф от 1 до 2 тысяч рублей либо административный арест до 15 суток. Вторая часть относится уже к производству и торговле той же символикой.

Важно подчеркнуть, что «демонстрирование» в этой формулировке не увязано напрямую с целью пропаганды, поэтому известно множество случаев административных наказаний за изображение свастики и иных нацистских и фашистских символов явно без пропаганды нацистских или хоть сколько-то сходных идей. Этот вопрос только в 2014 году дважды доходил до Конституционного суда, но в обоих случаях КС подтвердил, что закон запрещает любое изображение этих символов вне зависимости от контекста [20].

Есть немало случаев, когда изображение свастики кем-то использовалось для обвинения оппонента (например, президента США) в фашизме, а потом самого обвинителя привлекали за пропаганду нацистской символики. Например, так статья КоАП была применена в июне 2015 года в ходе избирательной кампании в Думу г. Кургана: некто нарисовал свастику на плакате кандидата, а в воспроизведении снимка плаката со свастикой был обвинен конкурент этого кандидата [21]. Но порой в деле нет вообще никакой «политики»: так, в феврале в Омске был оштрафован блоггер, коллекционирующий фото граффити, вполне ожидаемо, что среди нескольких тысяч фото попалось и то, где видна свастика [22].

Отсылка к федеральным законам в составе ст. 20.3 (см. выше) на сегодняшний день сводится к новым поправкам к «Об увековечении Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 годов», которые включили в список запретного символику «организаций, сотрудничавших с группами, организациями, движениями или лицами, признанными преступными либо виновными в совершении преступлений в соответствии с приговором Международного военного трибунала (Нюрнбергского трибунала) либо приговорами национальных, военных или оккупационных трибуналов, основанными на приговоре Международного военного трибунала (Нюрнбергского трибунала) либо вынесенными в период Великой Отечественной войны, Второй мировой войны». Поскольку такая символика была весьма многообразна, как бы ни понимать явно неудачную формулировку поправок, включая многие нынешние государственные символы, Государственная дума поручила правительству составить список таких организаций и таких символов. Однако правительство до сих пор такого списка не составило (приказ, утвердивший соответствующую процедуру, появился только в июне 2015 года), так что эта норма закона пока де-факто не работает.

Блокировки в интернете

Практика запрета экстремистских материалов породила три существенные проблемы применительно к интернету.

Первая: запрещенную книгу можно изъять, а вот запрещенный материал в интернете изъять не всегда возможно, так как владелец сайта или хостинг-провайдер (к которому правоохранительные органы также могут обратиться) могут отказаться материал удалять, особенно если материал располагается вне российской юрисдикции.

Вторая: уже упоминавшиеся выше неоднозначность описания материала и множественность копий создают практически бесконечное количество материалов, которые должны были бы быть рассмотрены в суде на предмет их запрета.

Третья: механизм запрета был создан, по сути, для печатных материалов. Но в интернете можно размещать материалы неизмеримо быстрее, чем их возможно запрещать.

В совокупности эти сложности должны были бы сделать применение механизма запрета материалов к интернету безнадежным. Чтобы хотя бы отчасти решить указанные проблемы, были созданы дополнительные гражданско-правовые и административные механизмы – блокировки доступа.

Если материал нельзя удалить, то можно принудить всех провайдеров доступа (только в России, конечно) заблокировать доступ к нему. Сейчас действуют четыре основных механизма.

Первый, самый старый и постепенно отмирающий, – прокуратура может направить требование местному провайдеру заблокировать доступ к тому или иному сайту, отдельной странице и т.д.

Второй – Роскомнадзор обнаруживает материал в Федеральном списке экстремистских материалов и сам вносит его в единый реестр заблокированных сайтов, с которым обязаны постоянно сверяться все интернет-провайдеры и осуществлять блокировку. Это случается довольно редко.

Третий – прокурор обращается в суд с требованием признать некий онлайн-материал противозаконным (но не экстремистским материалом). Чаще всего (в интересующей нас сфере) – на основании того, что он очень похож на материал, ранее признанный экстремистским. Суд выносит такое решение (практически всегда – по упоминавшейся упрощенной процедуре, без ответчика), и потом Роскомнадзор вносит материал в единый реестр заблокированных сайтов – с теми же последствиями. Так обычно сейчас и происходит.

Четвертый, созданный т.н. «законом Лугового», не предусматривает суда. Генеральный прокурор или его заместители, усмотрев в материале призывы к беспорядкам, терроризму или экстремизму, могут напрямую потребовать от Роскомнадзора блокировки материала. Для таких материалов Роскомнадзор содержит на сайте отдельный реестр, но механизм его действия тот же, что и у единого реестра (заполненного, в основном, детской порнографией и т.д.) [23].

Провайдер во всех случаях может оспорить предписание или судебное решение, но в последнее время это случается редко и не увенчивается успехом [24].

Во всех случаях блокировка может осуществляться по логическому адресу (URL) конкретного материала, по URL всего сайта (доменному имени) или по физическому адресу сервера (IP-адресу). Выбор остается за инициатором блокировки [25].

Блокировка является обеспечительной мерой и сама по себе не создает дополнительных ограничений для граждан. Если гражданин является автором или владельцем заблокированного текст (сайта, сервера), он может переносить его содержание в другое место, и этим он не нарушает закон. Хотя нельзя исключить ситуацию, когда в таком поведении может быть усмотрен состав одного из перечисленных выше преступлений или правонарушений, случаев таких пока не было. Гражданин, выступающий в роли читателя, встретив заблокированный контент, может использовать технические средства, чтобы обойти блокировку. Идея запретить пользоваться такими средствами уже обсуждалась, но пока такой законопроект не внесен в парламент ни в каком виде.

Не урегулированные проблемы правоприменения в интернете

Начать стоит с проблемы, которая не является специфичной для интернета. Если имеется публичное высказывание, которое может быть незаконным, то правовая оценка этого высказывания должна взвесить его общественную опасность как подстрекательского, в самом широком смысле слова. В России, где высказывание может быть оценено не только как уголовно наказуемое, но и как экстремистский материал без возбуждения уголовного дела, такая оценка носит как бы двухступенчатый характер. При этом следует иметь ввиду, что нет и не может быть никакой ясной инструкции, разъясняющей следователю, прокурору и судье, как должны ранжироваться публичные высказывания по степени общественной опасности. (Распространенное в России представление, что такая оценка может опираться на экспертное заключение, является ошибочным по существу и противоречит российскому же законодательству, согласно которому привлекаемый эксперт может давать заключение только в сфере своей профессиональной компетенции и ни в коей мере не выступать с правовой оценкой.)

Однако существует богатая международная правовая дискуссия, которая была суммирована в результате серьезного экспертного обсуждения, проведенного под эгидой ООН. В итоговом документе, Рабатском плане действий [26], сформулированы несколько критериев, которые должны приниматься во внимание к ходе расследования и в суде.

В первую очередь изучается содержание высказывания, но также и его стиль. Должен учитываться контекст высказывания, как общий (политический, исторический и т.п.), так и локальный, включая обстоятельства высказывания и характеристики реальной аудитории. Важно учитывать личность оратора, т.е. насколько он влиятелен, есть ли официальный статус, бэкграунд применительно к сути высказывания. Умысел очень важен, пусть и не всегда его легко установить. В какой-то, но не в решающей, степени должна приниматься во внимание вероятность тяжких последствий. Наконец, большое значение имеет степень публичности высказывания. Последний момент особенно важен применительно к интернету: можно отправить личный e-mail большему числу людей, чем есть подписчиков у иной газеты; читаемость аккаунтов в социальных сетях или сайтов может отличаться на несколько порядков, хотя, умозрительно, любая открытая страницы открыта всем пользователям интернета; страницы, доступные по паролю, в режиме «френдз-онли» также могут быть доступными очень малому или очень большому числу людей. Практически все комментарии к российскому УК считают публичным высказывание, обращенное к «неопределенной группе лиц», но они принципиально не учитывают указанные особенности. Собственно говоря, комментарии к УК понимают публичность как бинарный параметр, то есть принимающий значения только «да» или «нет», в то время как следовало бы уметь оценивать публичность как непрерывно изменяющийся, причем в большом диапазоне, параметр. Увы, этого не происходит.

В интернете принципы свободы выражения и легитимные ограничения этой свободы – те же самые, что и в любом публичном пространстве (в самом общем виде они зафиксированы международными конвенциями и пактами и нашей Конституцией). Широко распространенные мнения, что интернет – это некое невиданное «пространство свободы», или блоги и аккаунты социальных сетей – это что-то вроде личного дневника, не имеют под собой никакого правового основания. Личным пространством, безусловно, может считаться, например, блог, открытый только для его автора и еще пары конкретных людей. Но, как уже говорилось выше, публичность определяется так, что, если публикации доступны более широкому кругу людей, они будут считаться публичными.

Хотя бы в теории определенные коллизии могут считаться разрешенными для СМИ. Верховный суд РФ признал, что цитирование противозаконных высказываний без поддержки их по существу, но с целью их обсуждения или осуждения, не равноценно самим этим высказываниям; суд должен оценивать контекст цитирования. Тогда же ВС признал, что выражения какого-то мнения явно в порядке шутки или сатиры также не равно его высказыванию всерьез. Наконец, СМИ не должны нести ответственность за комментарии читателей/зрителей/слушателей, если они делались в реальном времени [27]. Можно легко привести примеры, как эта позиция ВС игнорировалась в целом ряде случаев в последние годы, но по крайней мере она существует.

Но возникает вопрос, применима ли эта позиция к публикациям в интернете, так как российское законодательство не приравнивает весь интернет к СМИ. Можно привести примеры, когда суды не учитывали эту позицию ВС применительно к интернету. Но должны ли они были это делать? Ответа на этот вопрос нет.

Технические особенности интернета ставят дополнительные вопросы, главный из которых – вопрос юрисдикции. Если высказывание создано в стране А (там находится автор), опубликовано из страны Б на сервере, находящемся в стране В, а читается в стране Г, то юрисдикция какой страны здесь применима? Российское право исходит из того, что российское правоприменение возможно в любой ситуации, в которой потерпевшими являются российские граждане или интересы Российской Федерации. Если речь идет о таком деянии, как, например, возбуждение ненависти, то конкретного потерпевшего нет, но объектом преступления считаются интересы общества в целом. Таким образом, для обоснования российской юрисдикции по конкретному случаю достаточно определить, что высказывание направлено против той или иной группы российских граждан.>Впрочем, если высказывание сделано российским гражданином и считается противозаконным в России, то неважно, против кого было направлено это высказывание. И уж точно не будет иметь существенного значения, где находится сервер и откуда именно на этот сервер было загружено высказывание.

Более тонкие коллизии возникают из-за стилистических особенностей интернет-высказываний. Некоторые из них не столь уникальны, но очень заметны именно в интернете. В форумах, а сейчас и в социальных сетях, широко распространен очень грубый язык, который в более традиционных медиа рассматривается как один из элементов языка вражды. Существенной частью интернет-аудитории такой язык воспринимается как социальная норма. В принципе, суд может разобраться, делалось ли высказывание в коммуникативной ситуации, когда участники привычны к грубости, и как это должно отражаться на оценке высказывания. Но можно усомниться, что российские суды осознают необходимость разбираться в этом.

Близкая проблема – распространенность «троллинга». Хотя, конечно, «троллинг» существует и офлайн. Правоохранительные органы и суд, как говорилось выше, должны были бы отделить в «троллинге» то, что является реальным месседжем, от того, что является частью юмористической формы. Но, конечно, анализировать юмор еще сложнее, чем анализировать грубость.

Уже нередко привлекают к уголовной ответственности за «репост» того или иного высказывания. Позиция защиты заключается в том, что «репост» в принципе не может преследоваться, так как это не собственное высказывание. Но эта позиция защиты лишена оснований: и вне интернета может преследоваться распространение, например, книги, которую обвиняемый не писал или даже не читал.

Проблема здесь, как и вне интернета, в контексте высказывания. Как уже говорилось применительно к СМИ, цитирование противозаконного высказывания с целью его критики или обсуждения не должно быть наказуемо. Это значит, что в каждом случае «репоста» нужно выяснять, с какой целью он был сделан. Проблема правоприменения порой вызвана тем, что в блогах и в социальных сетях принято делать репост без комментария: автору репоста понятно его намерение, привычным к нему читателям, скорее всего (но не всегда) – тоже, но следователю, прокурору и судье цель «репоста» может быть непонятна. В таком случае должен анализироваться контекст, то есть остальное содержание блога или аккаунта, но часто этого не делается. Ярким примером может служить обвинение по ст. 280 УК Константина Жаринова, который в рамках своего общего исследовательского интереса к радикальным течениям републиковал обращение «Правого сектора» (хотя он быстро удалил републикацию). Два оппозиционных активиста на Алтае были обвинены за републикацию анонимного текста «Русофобии пост»: пост действительно был русофобским, а вот контекст публикации в обоих случаях этнической вражды не предполагал [28]. Один из активистов был приговорен по ч. 1 ст. 280 УК и по ч. 1 ст. 282 УК к полутора годам лишения свободы условно с лишением права заниматься в этот период деятельностью, связанной с работой с телекоммуникационными сетями [29].

«Проблема репоста» актуальна и для такой меры, как блокировка доступа. Понятно, что владельцы и/или авторы заблокированных высказываний (или целых сайтов) нередко стремятся создать их копии. Это могут быть технические копии сайта, то есть «зеркала», републикация на другом сайте одного текста, видео или иного материала или целой группы, репост в рамках социальных сетей (к тому же, возможен и кросс-платформенный репост). Предположительно, запрет, повлекший блокировку, должен распространяться и на копии, но ведь сперва нужно установить, что эти копии по содержанию соответствуют запрету, а это не всегда так. Самый простой пример: из-за некоего текста заблокирован весь сайт, а потом он скопирован, но уже без запрещенного текста. Но возможны и гораздо более сложные примеры, где различие достигается созданием иного контекста.

Например, сейчас Роскомнадзор считает, что репосты материалов, заблокированных по «закону Лугового», не подлежат блокировке автоматически, требуется отдельное решение Генеральной прокуратуры [30]. Но это решение Роскомнадзора не является нормативным, оно – внутриведомственное и может быть пересмотрено как в целом, так и в отдельных случаях.

Однако главная правоприменительная проблема блокировок доступа – в другом. Как уже говорилось, блокировка может быть – конкретной страницы (по URL), всего сайта (по краткому URL, т.е. по доменному имени) или всего сервера (по IP-адресу). Первый метод – наиболее адекватный, но он и наименее эффективен, так как владелец сайта или материала может легко сдублировать материал с новым URL, поэтому этот метод почти не применяется. Блокировка всего сайта применяется гораздо чаще, но сайты могут быть как однородными по содержанию, так и совершенно разнородными, и в последнем случае блокировка всего сайта задевает права и интересы множества явно невиновных людей (крайний пример – онлайновые библиотеки). Блокировка всего сервера – технически наиболее надежный способ блокировки, но применительно к сайтам, использующим т.н. виртуальные сервера, а их большинство, это означает, что заблокированными окажутся и другие сайты на том же реальном сервере, имеющие общий IP-адрес, хотя их соседство совершенно случайно. И по данным сайта «Роскомсвобода», таких заблокированных «соседей» в несколько раз больше, чем тех сайтов, которые, собственно, предполагалось заблокировать. Попытка оспорить такую практику в Конституционном суде не удалась [31]. У блокировки как метода есть и еще один важный недостаток. Как уже было сказано, технология блокировки не очень хорошо работает по конкретному URL, для этого требуется специальное дорогостоящее оборудование (Deep Packet Inspection, DPI). Но главное – эта технология вовсе не работает с протоколом передачи данных https (в отличие от http), на котором построено большинство социальных сетей (например, Фейсбук и Твиттер, но не ВКонтакте), YouTube и другие подобные сервисы. Это означает, что заблокировать отдельный материал или аккаунт в них невозможно, но только – весь сервис, что уже политически проблематично.

Но следует помнить, что блокировка – это крайняя мера. Ей предшествует попытка Роскомнадзора или правоохранительных органов убедить хостинг-провайдера, администрацию большого сайта или сервиса, что тот или иной материал должен быть удален. Адресат таких уговоров сверяется с собственными правилами для контента и нередко соглашается удалить материал.

Социальные сети принесли возможность тем или иным способом увязывать себя или другого человека с определенным контентом. Можно поставить «лайк», можно упомянуть человека в комментарии или в связи с фотографией, вообще без какого бы ни было комментария. По сложившейся в социальных сетях практике такие действия могут обозначать какую-то позитивную связь, а могут и не обозначать. Привычные пользователи это знают, сотрудники правоохранительных органов – не всегда, и они могут счесть «лайк» именно формой поддержки высказывания. Надо признать, что и исследование контента страницы человека, поставившего этот «лайк» не всегда помогает понять, какое именно отношение было этим «лайком» выражено. Т.е., попросту говоря, ничего невозможно определенно утверждать. Представляется, что с точки зрения уголовной и даже административной ответственности, преследование в связи с такими действиями, которые можно назвать косвенной связью с высказыванием, не должно осуществляться. Но никак нельзя сказать, что такое мнение является общепринятым, поскольку тема – слишком новая.

На сегодняшний день не было еще приговоров, вынесенных именно за «лайк» [32]. Однако, если антиэкстремистское правоприменение будет развиваться в том же направлении, то следует ожидать, что случаи преследования за действия такого рода появятся.

[1] Верховский А.М., Ледовских М.А., Султанов А.Р. Осторожно, экстремизм! Анализ законодательства о противодействии экстремистской деятельности и практики его применения. Воронеж: ООО фирма «Элист», 2013.

[2] Формулировки в разных документах несколько отличаются, но в целом они сходны, в частности, запрещают возбуждение расовой и т.п. ненависти, призывы к насилию и т.д. См., например, статьи 19 и 20 Международного пакта о гражданских и политических правах, части 2 статей 9 и 10, а также статью 17 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (ЕКПЧ) и т.д.

[3] Позиция Центра «Сова» в отношении правомерного и неправомерного подходов к тому, что называется противодействием экстремизму, описана во Введении к: Верховский А. Неправомерное применение антиэкстремистского законодательства в России в 2009 году // Ксенофобия, свобода совести и антиэкстремизм в России в 2009 году. М.: Центр «Сова», 2010. С. 82-86.

[4] Я использую здесь эти термины без кавычек, хотя они и являются во многом дискуссионными.

[5] См. ст. 3 закона «О противодействии терроризму».

[6] Это вытекает и из общих норм уголовного права, и особо из практики ЕСПЧ по подобным делам. См., например, дело «Джейлан против Турции», 1999.

[7] Массированная кампания давления на Свидетелей Иеговы началась в 2009 году. См.: Верховский Александр. Указ.соч. С. 110-113.

[8] По крайней мере, такова позиция Верховного суда РФ. См.: Постановление Пленума Верховного суда РФ № 11 «О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности» от 28 июня 2011 года // Сайт Верховного суда РФ. 2011. 29 июня (http://www.supcourt.ru/Show_pdf.php?Id=7315).

[9] Если соотнести ст. 280 с определением экстремизма, зафиксированном в федеральном законе, то получается, что, например, публичный призыв к массовому распространению экстремистских материалов может быть наказан несколькими годами лишения свободы, хотя само массовое распространение является административным правонарушением.

[10] Центр «Сова» не раз настаивал, что высказывания в пользу отторжения от России той или иной территории должны считаться экстремистскими, только если они хоть как-то связаны с призывами к силовой реализации этих идей, но такая точка зрения явно не поддерживается правоприменительной практикой.

[11] Центр «Сова» подробно писал о деле Полюдовой. См.. например: Дарье Полюдовой предъявлено обвинение // Центр «Сова». 2015. 29 января (http://www.sova-center.ru/misuse/news/persecution/2015/01/d31164/).

[12] Красноярск: закончено расследование дела об акте неонацистского вандализма в парке «Гвардейский» // Центр «Сова». 2015. 3 июля (http://www.sova-center.ru/racism-xenophobia/news/counteraction/2015/07/d32344/).

[13] В Астраханской области возбуждено дело против подростка за реабилитацию нацизма // Центр «Сова». 2015. 13 мая (http://www.sova-center.ru/racism-xenophobia/news/counteraction/2015/05/d31965/).

[14] Как и везде в российском праве, термин «национальность» обозначает этничность, но не гражданство.

[15] Термин «происхождение» не очень понятен, но и случаи правоприменения, связанные с ним, видимо, отсутствуют.

[16] Время от времени Центр «Сова» составляет список людей, реально лишенных свободы на данный момент по антиэкстремистским статьям УК, не связанным с применением насилия, и без обвинения по обычным уголовным статьям. Последний такой список: Кто лишен свободы за «экстремистские преступления» не общеуголовного характера. Январь 2015 // Центр «Сова». 2015. 2 февраля (http://www.sova-center.ru/racism-xenophobia/publications/2015/02/d31180/).

[17] Верховский А. Уголовное право стран ОБСЕ против преступлений ненависти, возбуждения ненависти и языка вражды. М.: Центр «Сова», 2014.

[18] Постановление Пленума Верховного суда РФ от 28 июня 2011 г.

[19] Постановление Пленума Верховного суда РФ от 28 июня 2011 г.

[20] См. об этих делах: КС подтвердил запрет демонстрации нацистской символики // Центр «Сова». 2014. 27 ноября (http://www.sova-center.ru/misuse/news/lawmaking/2014/11/d30736/); КС подтвердил запрет свастики и утверждения истинности только одной религии // Там же. 2015. 4 марта (http://www.sova-center.ru/misuse/news/lawmaking/2015/03/d31422/).

[21] Бывший депутат Курганской думы оштрафован за демонстрирование свастики // Центр «Сова». 2015. 10 июня (http://www.sova-center.ru/misuse/news/persecution/2015/06/d32167/).

[23] Подробнее обо всем этом, а также о практике правоприменения (хотя ситуация постоянно меняется), см.: Юдина Наталия. Борьба с экстремизмом в виртуальном мире // Россия – не Украина. Современные акценты национализма. М.: Центра «Сова», 2014. С. 178-206.

[24] Решающее поражение провайдеры потерпели в деле хабаровского провайдера «Транстелеком-ДВ». Определение №58-Впр11-2 // Сайт Верховного суда Российской Федерации. 2011. 10 мая (http://vsrf.ru/stor_pdf.php?id=442170).

[25] Полные, хотя и не официальные, списки заблокированных сайтов можно видеть на сайте «Роскомсвобода» (http://reestr.rublacklist.net/). Списки сайтов, заблокированных в рамках антиэкстремистской политики, можно видеть на сайте Центра «Сова»: «Экстремистские ресурсы» в Едином реестре запрещенных сайтов // Центр «Сова» (http://www.sova-center.ru/racism-xenophobia/docs/2014/08/d30056/); Ресурсы в реестре сайтов, заблокированные по закону Лугового // Там же (http://www.sova-center.ru/racism-xenophobia/docs/2014/10/d30228/).

[26] Русский перевод этого документа 2012 года: Рабатский план действий по запрещению пропаганды национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющей собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию // Центр «Сова». 2014. 7 ноября (http://www.sova-center.ru/misuse/publications/2014/11/d30593/).

[27] Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 15 июня 2010 г. № 16 г. Москва. «О практике применения судами Закона Российской Федерации “О средствах массовой информации”» // Российская газета. 2010. 18 июня (http://www.rg.ru/2010/06/18/smi-vs-dok.html).

[28] Кравченко Мария. Неправомерное применение антиэкстремистского законодательства в России в 2014 году // Ксенофобия, свобода совести и антиэкстремизм в России в 2009 году. М.: Центр «Сова», 2015. С. 114-116.

Закладка Постоянная ссылка.

Комментарии запрещены.